Неточные совпадения
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни в каком случае не простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы! все это известно автору, и при всем
том он не может взять в герои добродетельного человека, но… может быть, в сей же самой повести почуются
иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями,
или чудная русская девица, какой не сыскать нигде в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.
Ему нравилось не
то, о чем читал он, но больше самое чтение,
или, лучше сказать, процесс самого чтения, что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое
иной раз черт знает что и значит.
А уж куды бывает метко все
то, что вышло из глубины Руси, где нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких
иных племен, а всё сам-самородок, живой и бойкий русский ум, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос
или губы, — одной чертой обрисован ты с ног до головы!
У папеньки Катерины Ивановны, который был полковник и чуть-чуть не губернатор, стол накрывался
иной раз на сорок персон, так что какую-нибудь Амалию Ивановну,
или, лучше сказать, Людвиговну, туда и на кухню бы не пустили…» Впрочем, Катерина Ивановна положила до времени не высказывать своих чувств, хотя и решила в своем сердце, что Амалию Ивановну непременно надо будет сегодня же осадить и напомнить ей ее настоящее место, а
то она бог знает что об себе замечтает, покамест же обошлась с ней только холодно.
Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна из
тех, которые — он часто это видел — надрываются
иной раз с высоким каким-нибудь возом дров
или сена, особенно коли воз застрянет в грязи
или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами,
иной раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка.
— Ты уже чересчур благодушен и скромен, — возразил Павел Петрович, — я, напротив, уверен, что мы с тобой гораздо правее этих господчиков, хотя выражаемся, может быть, несколько устарелым языком, vieilli, [Старомодно (фр.).] и не имеем
той дерзкой самонадеянности… И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь
иного: «Какого вина вы хотите, красного
или белого?» — «Я имею привычку предпочитать красное!» — отвечает он басом и с таким важным лицом, как будто вся вселенная глядит на него в это мгновенье…
— Правду говорю, Григорий, — огрызнулся толстяк, толкая зятя ногой в мягком замшевом ботинке. — Здесь
иная женщина потребляет в год товаров на сумму не меньшую, чем у нас население целого уезда за
тот же срок. Это надо понять! А у нас дама, порченная литературой, старается жить, одеваясь в ризы мечты,
то воображает себя Анной Карениной,
то сумасшедшей из Достоевского
или мадам Роллан, а
то — Софьей Перовской. Скушная у нас дама!
И, знаете,
иной раз, как шилом уколет, как подумаешь, что по-настоящему о народе заботятся, не щадя себя, только политические преступники…
то есть не преступники, конечно, а… роман «Овод»
или «Спартак» изволили читать?
Если бы он кричал, выражая жестами
или суетливостью злорадства,
или еще чем
иным свое торжество при виде отчаяния Меннерса, рыбаки поняли бы его, но он поступил иначе, чем поступали они, — поступил внушительно, непонятно и этим поставил себя выше других, словом, сделал
то, чего не прощают.
Погода вчера чудесная, нынче хорошее утро. Развлечений никаких, разве только наблюдаешь, какая новая лошадь попалась: кусается ли, лягается
или просто ленится. Они иногда лукавят. В этих уже нет
той резигнации, как по
ту сторону Станового хребта. Если седло ездит и надо подтянуть подпругу, лошадь надует брюхо — и подтянуть нельзя.
Иному достанется горячая лошадь; вон такая досталась Тимофею. Лошадь начинает горячиться, а кастрюли, привязанные
Но стрельцам было не до
того, чтобы объяснять действия пушкарей глупостью
или иною причиной.
Сохранение пропорциональностей частей тела также не маловажно, ибо гармония есть первейший закон природы. Многие градоначальники обладают длинными руками, и за это со временем отрешаются от должностей; многие отличаются особливым развитием
иных оконечностей
или же уродливою их малостью, и от
того кажутся смешными
или зазорными. Сего всемерно избегать надлежит, ибо ничто так не подрывает власть, как некоторая выдающаяся
или заметная для всех гнусность.
— А ты думал кто? — сказал Чуб, усмехаясь. — Что, славную я выкинул над вами штуку? А вы небось хотели меня съесть вместо свинины? Постойте же, я вас порадую: в мешке лежит еще что-то, — если не кабан,
то, наверно, поросенок
или иная живность. Подо мною беспрестанно что-то шевелилось.
Смердяков все выспрашивал, задавал какие-то косвенные, очевидно надуманные вопросы, но для чего — не объяснял
того, и обыкновенно в самую горячую минуту своих же расспросов вдруг умолкал
или переходил совсем на
иное.
Таким образом (
то есть в целях будущего), не церковь должна искать себе определенного места в государстве, как «всякий общественный союз»
или как «союз людей для религиозных целей» (как выражается о церкви автор, которому возражаю), а, напротив, всякое земное государство должно бы впоследствии обратиться в церковь вполне и стать не чем
иным, как лишь церковью, и уже отклонив всякие несходные с церковными свои цели.
Бог взял семена из миров
иных и посеял на сей земле и взрастил сад свой, и взошло все, что могло взойти, но взращенное живет и живо лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам
иным; если ослабевает
или уничтожается в тебе сие чувство,
то умирает и взращенное в тебе.
Вот если вы не согласитесь с этим последним тезисом и ответите: «Не так»
или «не всегда так»,
то я, пожалуй, и ободрюсь духом насчет значения героя моего Алексея Федоровича. Ибо не только чудак «не всегда» частность и обособление, а напротив, бывает так, что он-то, пожалуй, и носит в себе
иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи — все, каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него оторвались…
Затем другой сын, — о, это еще юноша, благочестивый и смиренный, в противоположность мрачному растлевающему мировоззрению его брата, ищущий прилепиться, так сказать, к «народным началам»,
или к
тому, что у нас называют этим мудреным словечком в
иных теоретических углах мыслящей интеллигенции нашей.
Многие из «высших» даже лиц и даже из ученейших, мало
того, некоторые из вольнодумных даже лиц, приходившие
или по любопытству,
или по
иному поводу, входя в келью со всеми
или получая свидание наедине, ставили себе в первейшую обязанность, все до единого, глубочайшую почтительность и деликатность во все время свидания,
тем более что здесь денег не полагалось, а была лишь любовь и милость с одной стороны, а с другой — покаяние и жажда разрешить какой-нибудь трудный вопрос души
или трудный момент в жизни собственного сердца.
Слушай: в снах, и особенно в кошмарах, ну, там от расстройства желудка
или чего-нибудь, иногда видит человек такие художественные сны, такую сложную и реальную действительность, такие события
или даже целый мир событий, связанный такою интригой, с такими неожиданными подробностями, начиная с высших ваших проявлений до последней пуговицы на манишке, что, клянусь тебе, Лев Толстой не сочинит, а между
тем видят такие сны
иной раз вовсе не сочинители, совсем самые заурядные люди, чиновники, фельетонисты, попы…
Никакая наука не может ничего сказать о
том, существуют ли
или не существуют
иные миры, но только потому, что ученый, исключительно погруженный в этот данный ему мир, не имеет свободы духа, необходимой для признания других планов мира.
Никогда — ни упрека, ни слезы, ни взгляда удивления
или оскорбления за
то, что он прежде был не
тот, что завтра будет опять
иной, чем сегодня, что она проводит дни оставленная, забытая, в страшном одиночестве.
Конечно, вы остались бы довольны и этим, потому что вы и не думали никогда претендовать на
то, что вы мила
или добра; в минуту невольной откровенности вы сами признавали, что вы человек злой и нечестный, и не считали злобы и нечестности своей бесчестьем для себя, доказывая, что
иною вы не могли быть при обстоятельствах вашей жизни.
Племянник, вместо
того чтобы приезжать, приходил, всматривался в людей и, разумеется, большею частию оставался недоволен обстановкою: в одном семействе слишком надменны; в другом — мать семейства хороша, отец дурак, в третьем наоборот, и т. д., в
иных и можно бы жить, да условия невозможные для Верочки;
или надобно говорить по — английски, — она не говорит;
или хотят иметь собственно не гувернантку, а няньку,
или люди всем хороши, кроме
того, что сами бедны, и в квартире нет помещения для гувернантки, кроме детской, с двумя большими детьми, двумя малютками, нянькою и кормилицею.
И чего же
иного хочет и достигает искусство, как не
того же ософиения плоти
или «материи» (будет ли это звук, тело, мрамор, краски, слово)?
Говорить о какой-либо прибыли для Бога от творения — в
том ли смысле, как учит об этом Шеллинг,
или в каком-либо
ином — значит допускать восполнение вечности временем, т. е. отрицать вечность, а
тем самым и временность.
Религиозное переживание удостоверяет человека в реальности
иного, божественного мира не
тем, что доказывает его существование
или разными доводами убеждает в необходимости последнего, но
тем, что приводит его в живую, непосредственную связь с религиозной действительностью, ему ее показывает.
Его νους, идеальный организм идей-форм, в идеальной материи имеющий для себя «подставку», есть, по нашему пониманию, не что
иное, как София,
или же в известном смысле
то же самое, что и платоновский мир идей.
Бемизм есть динамический спинозизм, концепция же отношения Бога к миру у обоих одна и
та же [Cp., напр., у Спинозы: «Я раскрыл природу Бога и его свойства, а именно, что он необходимо существует; что он един; что он существует и действует по одной только необходимости своей природы; что он составляет свободную причину всех вещей; что все существует в Боге и, таким образом, зависит от него, что без него не может ни существовать, ни быть представляемо; и наконец, что все предопределено Богом и именно не из свободы вовсе
или абсолютного благоизволения, а из абсолютной природы Бога,
иными словами, бесконечного его могущества…
Доказательства бытия Божия вообще уже самым появлением своим свидетельствуют о наступлении кризиса в религиозном сознании, когда по
тем либо
иным причинам иссякают
или затягиваются песком источники религиозного вдохновения, непосредственно сознающего себя и откровением, но
та вера, которая призывается сказать горе: «двинься в море» [«Иисус же сказал им в ответ:…если будете иметь веру и не усомнитесь…
то… если и горе сей скажете: поднимись и ввергнись в море, — будет» (Мф. 21:21).], не имеет, кажется, ровно никакого отношения к доказательствам.
Что вы знаете
или мните о природе вещей, лежит далеко в стороне от области религии: воспринимать в нашу жизнь и вдохновляться в этих воздействиях (вселенной) и в
том, что они пробуждают в нас, всем единичным не обособленно, а в связи с целым, всем ограниченным не в его противоположности
иному, а как символом бесконечного — вот что есть религия; а что хочет выйти за эти пределы и, напр., глубже проникнуть в природу и субстанцию вещей, есть уже не религия, а некоторым образом стремится быть наукой…
Поэтому речь идет здесь о формальной
или, так сказать, «трансцендентальной» природе религии, а не о
том либо
ином содержании религиозных представлений; далее, не о психологической стороне религии, но об условиях объективной значимости ее содержания, по отношению к которому психология представляет собой только среду, обстановку, фактическую наличность.
Когда такому келейно-общественному искусству противопоставляется идеал искусства «соборного»,
то при этом имеется в виду отнюдь не новая форма эстетического коллективизма,
или дальнейшая ступень социализации искусства, но совсем
иное понимание его природы и задач.
В этом была двусмысленность и нерешительность, которая приводила к фальши и подменам, к деспотии
или лжетеократии, т. е. к торжеству
того же «звериного» начала, лишь прикрываемому
иной официальной фразеологией.
— И полно, полно! Что ты это? Я, грешный человек,
иной раз беру благодарность. Жалованье у меня малое, поневоле возьмешь; но принять, так было бы за что. Как я тебе помогу; добро бы ребро
или зуб, а
то прямо в глаз! Возьмите денежки ваши назад.
Были
иные всходы, подседы, еще не совсем известные самим себе, еще ходившие с раскрытой шеей à l'enfant [как дети (фр.).]
или учившиеся по пансионам и лицеям; были молодые литераторы, начинавшие пробовать свои силы и свое перо, но все это еще было скрыто и не в
том мире, в котором жил Чаадаев.
Когда он, бывало, приходил в нашу аудиторию
или с деканом Чумаковым,
или с Котельницким, который заведовал шкапом с надписью «Materia Medica», [Медицинское вещество (лат.).] неизвестно зачем проживавшим в математической аудитории,
или с Рейсом, выписанным из Германии за
то, что его дядя хорошо знал химию, — с Рейсом, который, читая по-французски, называл светильню — baton de coton, [хлопчатобумажной палкой вместо: «cordon de coton» — хлопчатобумажным фитилем (фр.).] яд — рыбой (poisson [Яд — poison; рыба — poisson (фр.).]), а слово «молния» так несчастно произносил, что многие думали, что он бранится, — мы смотрели на них большими глазами, как на собрание ископаемых, как на последних Абенсерагов, представителей
иного времени, не столько близкого к нам, как к Тредьяковскому и Кострову, — времени, в котором читали Хераскова и Княжнина, времени доброго профессора Дильтея, у которого были две собачки: одна вечно лаявшая, другая никогда не лаявшая, за что он очень справедливо прозвал одну Баваркой, [Болтушкой (от фр. bavard).] а другую Пруденкой.
К
тому же я не все книги показывал
или клал у себя на столе, —
иные прятались в шифоньер.
Сумерки — переходное состояние между светом и
тьмой, когда источник дневного света уже померк, но не наступило еще
того иного света, который есть в ночи,
или искусственного человеческого света, охраняющего человека от стихии
тьмы,
или света звездного.
Шли мы теперь без проводника, по приметам, которые нам сообщил солон. Горы и речки так походили друг на друга, что можно было легко ошибиться и пойти не по
той дороге. Это больше всего меня беспокоило. Дерсу, наоборот, относился ко всему равнодушно. Он так привык к лесу, что другой обстановки, видимо, не мог себе представить. Для него было совершенно безразлично, где ночевать — тут
или в
ином месте…
Надо
или признать общие камеры уже отжившими и заменить их жилищами
иного типа, что уже отчасти и делается, так как многие каторжные живут не в тюрьме, а в избах,
или же мириться с нечистотой как с неизбежным, необходимым злом, и измерения испорченного воздуха кубическими саженями предоставить
тем, кто в гигиене видит одну только пустую формальность.
Она была внове и уже принято было приглашать ее на известные вечера в пышнейшем костюме, причесанную как на выставку, и сажать как прелестную картинку для
того, чтобы скрасить вечер, — точно так, как
иные добывают для своих вечеров у знакомых, на один раз, картину, вазу, статую
или экран.
Иная ждет, ждет своего карпатского молодца, думает, что он уже в тюрьме
или убит где-нибудь в драке, — и вдруг он один, а
то с двумя-тремя товарищами, как с неба, упадет к ней.
И теперь еще можно найти в каком-нибудь мещанском
или крестьянском доме
иные из
тех книг, ставших большой редкостью.
— Запишем. Теперь предположим другое — что ты являешься сюда как проповедник лучшей, честной жизни, вроде этакого спасителя погибающих душ. Знаешь, как на заре христианства
иные святые отцы вместо
того, чтобы стоять на столпе тридцать лет
или жить в лесной пещере, шли на торжища в дома веселья, к блудницам и скоморохам. Но ведь ты не так?
Иной раз наезжали к ним хлыновские попы с Вятки, но
те попы были самоставленники, сплошь да рядом венчали они не
то что четвертые, шестые да седьмые браки, от живой жены
или в близком родстве.
До
того я, попадая в Петербург, вряд ли где видел Алексея Феофилактовича (
или Филатовича, как его
иные звали, особенно москвичи); но как писательская личность он был мне же хорошо известен.
Впоследствии я часто стал замечать
то же и дома во время его молитвы. Порой он подносил ко лбу руку, сложенную для креста, отнимал ее, опять прикладывал ко лбу с усилием, как будто что-то вдавливая в голову,
или как будто что-то мешает ему докончить начатое. Затем, перекрестившись, он опять шептал много раз «Отче… Отче… Отче…», пока молитва не становилась ровной.
Иной раз это не удавалось… Тогда, усталый, он подымался и долго ходил по комнатам, взволнованный и печальный. Потом опять принимался молиться.
Зато во всех остальных отношениях всякое шпионство и взаимные жалобы совершенно не терпелись. В
тех случаях, когда какой-нибудь новичок приходил с жалобой
или доносом, Рыхлинский немедленно вызывал виновного и производил строгое расследование. Если донос оказывался верным, — следовало наказание: шла в ход
та же линейка
или виновный ставился на колени. Но при наказании непременно должен был присутствовать и доносчик.
Иной раз Рыхлинский спрашивал его...
Но я знаю, однако же, наверно, что
иная женщина обольщает красотой своей,
или там чем знает, в
тот же миг; другую же надо полгода разжевывать, прежде чем понять, что в ней есть; и чтобы рассмотреть такую и влюбиться,
то мало смотреть и мало быть просто готовым на что угодно, а надо быть, сверх
того, чем-то еще одаренным.